Сейчас у страны есть реальный шанс на модернизацию

Что реально происходит в российской промышленности? Каковы последствия кризиса и достигли ли мы дна? Адекватна ли сложности момента сегодняшняя промышленная политика правительства. И как обычно самый главный вопрос: что делать? Все это наш главный редактор Геннадий Климов обсуждает с одним из теоретиков нового направления науки, сформулированного в понятии «Инженерный консалтинг», Радиславом Бирбраером.
 
Г. К.: – Радислав Александрович, вы считаетесь человеком, который как никто знает, как эффективно модернизировать реальный сектор экономики, то есть эту самую, объявленную президентом Дмитрием Медведевым модернизацию, делать. Давайте сразу обозначим: она на самом деле сегодня России нужна или это все на уровне политического пиара?

Р. Б.:
– Если исходить из посылки, что политика правильна тогда, когда она действительно концентрированно выражает настроения в экономике, и поскольку о модернизации уверенно заговорили политики, причем политики самого высокого уровня, то я думаю, она экономике нужна. Это просто как индикатор. Мне, как человеку, который находится в гуще экономики, внутри ее индустриального сектора, безусловно, это было очевидно еще лет десять назад.

– Вот почему именно с вами интересно поговорить, потому что проблемы, связанные, допустим, с рынком ценных бумаг, с банковским, страховым сектором всем известны, здесь много специалистов и консультантов. Что же касается промышленного сегмента – то здесь ни специалистов нет, ни каких-то специализированных изданий, ни общественной дискуссии. А сейчас, когда президент Дмитрий Медведев говорит, то он говорит в основном, на мой взгляд, именно о промышленном сегменте, инновациях именно в промышленных технологиях. Какие проблемы именно в этом секторе? На каком этапе мы находимся и что мы должны преодолеть в этом секторе?

– Хороший вопрос. Когда я объясняю, что такое инженерный консалтинг, – а ваш покорный слуга является автором этого направления, – я объясняю, что инженерный консалтинг появился, наверное, в последнюю очередь, после того как процветал финансовый консалтинг, стратегический консалтинг, маркетинговый консалтинг, все остальные виды консалтинга, которые в большей степени относятся к финансовой сфере, к бизнес-сфере в чистом ее виде. И совершенно, видимо, не было желания у консультантов вникать в производственную сферу, которая и создает всю ту массу проблем, которыми занимаются вышеназванные консалтинги.
Компания «Солвер», которой я руковожу, в течение последних десяти лет как раз и разрабатывала инженерный консалтинг, то есть консалтинг, который направлен на улучшения и на изменения в производственной сфере. Мы больше сконцентрированы на производстве в машиностроении. Но в принципе те формулы, которые мы придумали и которыми мы пользуемся, применимы для любых видов промышленности, любых индустриальных сфер. Почему кроме нас этим никто целенаправленно не занимался? На этот вопрос у меня ответа нет. Приятно, что в России мы этим озаботились впервые. Наверное, потому что произошло очень сильное технологическое отставание. Произошел такой посыл, возникла острая потребность в том, чтобы помочь предприятиям преодолеть этот технологический разрыв. Ну, вот на фоне этого вызова и возникла дисциплина – инженерный консалтинг.

– Сегодня Президент России Дмитрий Медведев постоянно говорит: умная экономика, умное производство. Это вы подсказали или он это где-то прочитал?

– Мне было очень приятно, когда я услышал термин «умное производство» из уст Президента. На самом деле мы впервые употребили этот термин. Кроме того, у нас даже есть такой товарный знак. Так что это понятие несет этакий авторский оттенок. Я надеюсь, что наш президент пойдет дальше этих двух красивых слов. И созданная комиссия по модернизации должна перейти от декларирования к каким-то сверхконкретным программам, которые реально приведут к модернизации.

– Я очень внимательно изучил состав этой комиссии. Многие относятся к ней очень критично, хотя в нее вошли весьма талантливые люди: тот же помощник президента РФ Аркадий Дворкович, но все-таки там больше руководителей, которые создали прошлую экономическую модель, которая, собственно, недавно давала какой-то определенный результат, но сейчас зашла в тупик. Последствия мирового финансового кризиса в России выглядят более удручающими, чем в некоторых других странах. Как вы считаете, в этой комиссии сейчас есть хоть какие-то сдвиги? Вы ведь модернизируете множество заводов, в том числе и военно-промышленного комплекса. Существуют ли там какие-то проекты или все осталось на уровне выступлений по телевидению и радио?

– Ситуация в промышленности сейчас достаточно серьезная. Я бы сказал, что практически полностью прекратили свое существование проекты, связанные с частным бизнесом. Был достаточно большой объем работы по частным предприятиям, которые занимались машиностроением, с их модернизацией; они занимались контрактным производством деталей для оборудования нефтяной и газовой отрасли, энергетики, частично для оборонки, частично для авиации. Этот бизнес зарождался, но после кризиса он исчез вовсе. Потому что крупные предприятия, которые раньше пользовались аутсорсингом, всю работу вернули себе. Остались такие линейные связи между предприятиями в очень ограниченном количестве и только те, которые невозможно свернуть. Это делает структуру национальной промышленности еще более неэффективной. По существу мы потеряли во время кризиса тот положительный задел структурных реформ, которые под воздействием рынка все же происходили в предыдущие годы.
Если мы говорим о модернизации, то практически она сейчас связана с предприятиями, в которых доминирующая роль принадлежит государству. Поэтому ситуация меня удивляет. С одной стороны, сейчас государство может реально повлиять на ситуацию, поскольку оно является собственником всего этого индустриального сектора. С другой стороны, кроме таких деклараций о намерениях больше ничего не происходит. Идеальный исторический момент. Вы хотите модернизацию – так вперед! Если у государства действительно есть желание, то сейчас есть и возможности. Но ничего кардинального не происходит. Да, есть федеральные целевые программы по модернизации. У меня был серьезный разговор с весьма серьезными людьми, имеющими отношение к Академии наук, меня внимательно выслушали, спросили: ваш опыт, ваш инженерный консалтинг – как бы вы могли сформулировать последствия системного применения вашего подхода для модернизации российской промышленности? Я сказал следующее: в рамках федеральных целевых программ системный подход при четком формулировании задач, как минимум я бы гарантировал, например, что объем инвестиций в модернизацию потребовался бы в два раза меньше при тех же достигаемых результатах. Или, соответственно, на те же деньги можно было бы сделать в два раза больше. Или направить оставшиеся деньги на социальные нужды. Система технического перевооружения, которая используется сегодня в большинстве случаев, основывается на подходах 60-х годов прошлого века. Это было время самых неэффективных решений.
Даже сталинская модернизация в 30-х годах основывалась на проектных подходах. Пусть у нас не было опыта в Советском Союзе, но мы знаем, что к этому активно привлекали американцев. И строили заводы, создавали производства. Все крупнейшие достижения первых пятилеток – это все были результаты проектного подхода. Почему-то сейчас, спустя 80 лет, такого проектного подхода нет. Сейчас просто дают деньги на покупку техники. Но техника без передачи новых знаний, без четкой системы ее освоения, критериев ее эффективности – бесполезна.

– Как я понимаю, например, Япония поднялась тогда, когда «Тойотой» была выстроена система производства «Точно вовремя». Потом появилась американская система – теория ограничений. А у нас это были какие-то попытки еще при Косыгине как-то двигаться в фарватере, после чего все бросили, и организация сегодняшнего производства в России напоминает хаотическую систему, где продукция производится не благодаря организации производства, а вопреки ней.

– Это тоже очень важная тема. Почему-то под модернизацией у нас подразумевается приобретение оборудования. Это очень важный момент. Но, безусловно, только в сочетании с изменениями системы управления производственными процессами. Да, у нас в стране сейчас только ленивый не говорит про бережливое производство. Но, к сожалению, из той системы, которую создал Таичи Оно, а он ее на «Тойоте» внедрял 20 лет, взяли наиболее яркие фантики. Эти фантики у нас в России назвали «Бережливое производство» и начали их внедрять. Но внедрение этих фантиков ровным счетом ничего не дает. Дело в том, что внедрение системы Оно – это культура. Внедрять нужно новую культуру управления производством. Культуру за год, за два не внедришь. А если из этой культуры выдернуть яркие лоскутки и развесить их по всей России, то никакого «Бережливого производства» не получится. Есть куча выброшенных впустую денег на консультантов, которые эти лоскутки внедряют.
Ясно, почему мы не очень хотим идти в ВТО. Если мы пойдем в ВТО с такой отсталой технологией и организацией промышленности, то, конечно, наша продукция будет неконкурентной. Сегодня основное конкурентное преимущество – это не цена и качество (это у всех серьезных производителей сегодня примерно уравновешено), а сроки. Понятно, качество и цены должны быть, но все воюют за более короткий срок выполнения заказа. Я очень часто беседовал с руководителями предприятий, и когда мы выясняли, что в России сроки часто – три-четыре месяца, полгода. Мы же понимаем, чем больше сроки, тем больше материала, комплектующих находится в стадии производства. А это колоссальные деньги! Чем больше ваше незавершенное производство, тем менее вы конкурентны. Управление производственными процессами на базе действительно правильной теории «Бережливого производства» или «Теории ограничений» приводит к тому, что сроки моментально уменьшаются. Мы начинаем управлять этими сроками и выпускать эту продукцию вовремя, тогда, когда она реально нужна потребителю. Уменьшая сроки, мы уменьшаем сроки незавершенной продукции. Поэтому, когда мы говорим о модернизации, необходимо в комплексе решать, как это делать.

– У меня создается впечатление, что те же самые наши «Жигули» неконкурентны с «Мерседесом» еще и потому, что система проектирования машины и механизмов у нас достаточно отсталая. Сегодня в мире уже появились иные инструменты проектирования. Я знаю, что лет 25 назад вы были одним из первых, кто прививал в нашей стране культуру применения в проектировании численных методов МКЭ. Я знаю, что результаты даже в то время были фантастические. Конструкции машин зачастую теряли в массе до 25%, при этом надежность возрастала. Вам не кажется, что наша отсталость связана еще и с тем, что российские предприятия вместо реальных систем автоматизированного проектирования применяют дешевые компьютерные чертилки?

– Да, это так. В таких хай-тек отраслях, как авиастроение, космос этому все-таки уделяется много внимания. Но что касается общего машиностроения, я согласен – культура исполнения проектов резко рухнула. Сейчас все в основном сводится к геометрическому моделированию. Оптимизация конструкций на основе многовариантных прочностных и вероятностных расчетов – это сегодня мало кому доступно. Но я думаю, что это следствие того, что рынки для продукции (кроме авиации и космоса) практически закрыты для нас. И сейчас просто боятся менять конструкции, которые созданы предыдущими поколениями проектировщиков. Потому что для того, чтобы поменять конструкцию, ее нужно наполнить серьезным интеллектом в области инженерных расчетов, а этому интеллекту гораздо сложнее обучить, чем учить приемам воспроизведения геометрии. Сегодня у нас много дизайнеров и мало конструкторов.

– А у нас в стране вообще остались какие-то научные школы, институты, которые бы готовили специалистов на должном уровне, которые бы могли бы решать проблемы модернизации?

– Мне очень сложно об этом судить. Я думаю, что школы-то существуют. МГТУ им. Баумана – очень серьезная школа, Московский авиационный институт. Московский авиационный технологический университет и ряд других сохраняют высокий потенциал. Но это все сейчас сконцентрировано вокруг двух отраслей: авиации и космоса. Судить, насколько эти школы серьезно влияют на развитие инженерной науки, мне сложно. Школы есть, но там работают специалисты, которым уже много-много лет и они еще готовы довольствоваться той зарплатой, которую им платит государство. Молодежь же перспективу заниматься техническими науками уже серьезно не рассматривает.

– Известно, что в мире известны такие технологические школы как Массачусетс, Гарвард. Теоретически возможно создание такой технологической школы в России?

– Я думаю, что теоретически возможно все. Но насколько это возможно практически? Для того чтобы возникла такая школа, необходим экономический бизнес-посыл. То есть должна быть заинтересованность в таких специалистах со стороны экономики. Они должны получать хорошую зарплату. А это будет тогда, когда мы всерьез займемся модернизацией, когда мы начнем зарабатывать серьезные деньги на хай-теке. В стране есть достаточно серьезный инженерный потенциал, который можно использовать для того, чтобы совершить серьезное продвижение, рывок в области модернизации. А если сейчас делать упор: давайте создадим школу! И куда выпускники этой школы придут работать? Они придут в промышленность, которая их знания не поймет? Мы сегодня приходим на предприятие и очень много времени тратим на то, чтобы нас там поняли, объясняем, что такое системный подход, почему необходимо модернизацию проводить в четком соответствии с задачами бизнеса. На пустом месте такую научную школу не создашь. Нужно, чтобы созрели экономические условия.

– Я боюсь, что в вопросе модернизации снова все выльется в пустословие, как во времена Михаила Горбачева, когда было ускорение. При Иване Грозном были опричники. Почему бы людям, озабоченным проблемой модернизации, тоже не организовать что-то подобное. В критической ситуации всегда возникает такая опричнина. И сейчас нужна этакая технологическая «опричнина», которая, на мой взгляд, и должна рождаться на базе таких школ. Может быть, тогда договориться с каким-то западным институтом на передачу опыта подготовки технических специалистов?

Судя по нашему опыту общения с некоторыми технологическими школами, большого желания вот так альтруистично нам что-то передавать нет. Нужно построить бизнес-модель, на которую они придут. Не хочу, чтобы возникло ощущение, что я берусь давать какие-то советы. У меня есть только мнение. Я четко могу дать совет, как эффективнее тратить государственные деньги на модернизацию. И могу построить систему, при которой эти деньги будут тратиться во много раз эффективнее. Это вполне реальная задача. И ее вполне реально выполнить. Создание же национальной инфраструктуры, которая обеспечивала бы устойчивое развитие страны – это тоже важнейшая, но несколько иная задача.

– Я так понимаю, что теория инженерного консалтинга, которую вы сформулировали – это по существу, российский ответ всем существующим западным промышленным доктринам. И эта методология требует определенной стандартизации в рамках других консалтинговых компаний. Вы, как самая передовая компания, становитесь таким стандартом для принятий определенных государственных решений.

– Я бы не стал так формулировать, что инженерный консалтинг – это кому-то ответ. На самом деле это никому никакой не ответ. Инженерный консалтинг – это среда, в которой накоплены определенные знания. Знания в области производственных технологий, управленческих технологий. Мы задумались над тем, как, освоив эти знания своими квалифицированными инженерными ресурсами, постараться наиболее эффективно передать эти знания специалистам предприятий. Мы нацелены больше на создание новых инженерных процессов по реализации производственных технологий, управленческих технологий. Мы помогаем предприятиям описать эти процессы и наполнить их теми знаниями, которыми обладаем мы. Поскольку образовался интеллектуальный разрыв между тем, что сегодня накоплено мировым инженерными знаниями и тем, что находится в головах у наших специалистов, которые, к сожалению, даже получив современное оборудование, не могут эффективно работать. Поэтому надо построить эффективную систему быстрой передачи знаний для того, чтобы создать новые процессы, которые приводят к реальным улучшениям. Что подразумевать под модернизацией? Можно понимать так – закупим кучу станков, заставим фирму отработать технологический процесс, внедрить пять деталей. При таком подходе и станок, и технологии, и целые заводы превращаются в «черные ящики», способные выпускать те же самые «пять деталей». Это не модернизация. Модернизация – это когда вы получаете производственную систему, способную создавать и производить конкурентоспособные изделия в конкурентоспособные сроки.

– Экономисты говорят, что неэффективность нашей промышленности связана не только с технологической отсталостью, но и с некой структурной неправильностью, когда у нас на одном заводе делается и шуруп, и космический корабль. Западная экономика устроена иначе: шурупы делаются на шурупном заводе, двигатели – на двигательном, а ракетный завод все это только интегрирует. Все специализируются на чем-то одном, у всех высокая производительность труда, и в итоге получается эффективная экономика. У нас тоже в прошлые годы шел процесс дезинтеграции старых советских предприятий, но сейчас, вы говорите, все кончилось и процессы пошли в обратную сторону. Мне кажется, эту опасность мало кто осознает. Потому что тогда этот кризис полностью ликвидирует все, к чему мы 20 лет шли, наступит полный крах российской индустриальной экономики.
– Я не думаю, что для развития субконтрактации могут быть реализованы какие-то государственные программы. Думаю, что в целом, когда промышленность озаботится вопросом конкурентоспособности, процесс пойдет естественным образом. Когда у них появятся объемы, желание выпускать готовую продукцию, получать за нее соответствующую прибыль. А для того, чтобы делать ее вовремя и качественно, они придут к выводу, что эффективнее это делать используя механизмы аутсорсинга.

– Если бы вы были на месте человека, отвечающего за модернизацию, то что бы вы сделали в первую очередь?

 – Я сосредоточил бы все усилия на военно-промышленном комплексе. Еще на авиастроении, космосостроении, автомобилестроении. Как только там модернизация приведет к существенному росту конкурентоспособности на мировом рынке, так оттуда и начнется возрождение всей высокотехнологичной промышленности. Теория ограничений говорит: в каждой сложной системе найдите то звено, что является ограничением для всей системы. Не нужно распыляться – займитесь только этим ограничением. Что-то должно стать главным, особенно сегодня. Вот на этом и надо сконцентрироваться и дальше двигаться вперед.

– И последний вопрос. Что же это – ключевые ограничения в рамках национальной промышленности, расшив которые можно повысить ее эффективность?

– Это федеральные целевые программы по модернизации военно-промышленного комплекса, авиастроения. Они сегодня существуют. Они должны более системно верстаться, в соответствии с теми бизнес-критериями, которые определяют эффективность проектов техперевооружения. Должен быть проектный подход. Должна быть очень четкая методология реализации проектов.

Версия для печати
Авторы: Марина Гавришенко
Разместить ссылку на: 


Добавить комментарий

Автор: *
Тема: *
Код c
картинки: *

Коментарий: